Конец абсурда

26.08.2013

«Выбритые,  имея с собой портфели, столь необходимые и целесообразные, мы устремились, абсолютно целенаправленно, в направлении наших целей».

Славомир Мрожек. «Стриптиз»

В августе на 84-м году в Ницце скончался Славомир Мрожек – последний писатель и драматург, удостоенный эпитета, отдающего оксюмороном: классик абсурда. Вместе с ним этот титул носили столь разные писатели, как ирландец Сэмюэль Беккет, полуфранцуз-полурумын Эжен Ионеско и просто француз Жан Жене, испанец Фернандр Аррабаль, англичанин Гарольд Пинтер. Один из друзей Мрожека литературный критик Ян Блонский сформулировал так -  Мрожек как писатель не в состоянии раскрыть ни одну проблему «на естественном уровне» и удается ему это только на «сверхъестественном»: чтобы сказать нечто существенное – о чем угодно, - он должен подняться до уровня странности, гротеска, абсурда. С этих высот к театрам всех стран спустились несколько десятков пьес Славомира Мрожека, без которых сейчас невозможно представить себе афишу хоть сколько-нибудь театрального города: «Танго», «Стриптиз», «Эмигранты», «Любовь в Крыму», «Кароль», «Смерть поручика», «Полицейские», «Индюк», «Страдания Петра О’Хейя», «В открытом море», «Преподобные», «Гости Авраама» и многие другие.

Впрочем, поднимаясь до уровня сверхъестественного, Мрожек как нельзя лучше – на себе самом – изучил механизм освобождения человека: от детских фобий, политических догм, национальных комплексов маленького народа, привязанностей (он даже отказался заводить детей в столь неподходящем для этого мире), творческих амбиций и, в конце концов, от страха смерти. Так, польский фотограф Анджей Новаковский предложил старому писателю позировать для его фотоальбома, посвященного теме ухода, и тот не просто согласился, но и написал к своим портретам комментарии. На последней фотографии альбома Мрожек дурачится.

 За блаженство посетить сей мир в его минуты роковые Мрожек, по его собственному призванию, расплатился странной болезнью – полной неприспособленностью к жизни. Ребенком он стал свидетелем распада своей страны, которую за один солнечный погожий сентябрь 1939-го поделили фашистская Германия и коммунистический СССР, - без объявления войны и капитуляции. Зато с вечным страхом быть арестованным и теми, и другими, запретами слушать музыку, ходить в театр, читать газеты, с бесконечными переселениями (в том числе и в дом, еще не остывший от своих прежних хозяев-евреев), голодом и холодом, путаными вестями про Катынь и Варшавское восстание.

Его отец, крестьянин, ставший почтальоном, Анатолий Мрожек воевал с ленинскими большевиками в юности и доживал в коммунистической Польше, но не примкнул ни к одной партии. Мать умерла рано, оставив сиротой подростка-сына, - ее болезнь спровоцировал взрыв бомбы близ ее дома, которой советский летчик пытался разделаться со снайпером.  

Его отрочество и выбор пути пришелся на коммунистический период польской истории – унылый и несвободный. «В двадцать лет я готов был принять любую идеологию, не заглядывая ей в зубы, – лишь бы она имела революционную окраску. Потому что готов был к собственной, личной революции. Мастера от политики это отлично понимали… К сожалению, я не был исключением среди юнцов. Из таких, как я, рекрутировали и в «гитлерюгенд», и в комсомол в ранний героический период расцвета обеих идеологий, пока принадлежность к партии не стала уже лишь вопросом оппортунизма». Надо ли говорить, что однажды Мрожек выскажется против ввода войск в Венгрию и Чехословакию, положит на стол партбилет ПОРП, попадет под один запрет, затем под другой и, в конце концов, начнет долгий путь эмигранта.

Литературный путь Славомира Мрожека начался в тот день, когда, не желая выслушивать нотации за прогулы на архитектурном факультете, он сам ушел из института, купил на остановке сатирический еженедельник «Шпильки» и обнаружил, что обе его работы, рисунок и юмореска, получили по первой  премии. Рисунки и фельетоны (чаще рисунки) помогали продержаться, хоть и не всегда – тогда юный Мрожек приторговывал сигаретами, играл в массовках «правильных» советских пьес, разрисовывал меню для ресторанов, сочинял сценки для капустников. И все же ему довольно быстро удалось сделать журналистскую карьеру, постепенно открывая для себя страну, – от «правильных» репортажей в популярном журнале «Пшекруй», до быстрого продвижения в газете «Дзенник польский». Пока успехи его рассказов и пьес не освободили его окончательно и от журналистской поденщины.

Сверхъестественное окончилось раньше, чем жизнь. Несколько лет назад коварный инсульт лишил Мрожека дара речи, как письменной, так и устной. Человек мира, который читал лекции в США, вел хозяйство на ранчо в Мексике, жил в Париже и вообще объездил полсвета, он утратил знание всех иностранных языков, которыми владел в совершенстве. Но родной польский вернул себе ценой невероятных усилий – врач-логопед предложила пану Славомиру для восстановления памяти и речи написать свою автобиографию.

Он писал от руки по несколько страниц в день, бродил по закоулкам памяти, оставив «сверхъестественное» тому, прошлому, Славомиру Мрожеку, которого больше не было. И подписал свою отнюдь не сверхъестественную, а более чем естественную книгу воспоминаний, полную запахов и звуков, утраченных иллюзий и по капле изжитого рабства, новым именем «Валтасар», позаимствовав его у последнего халдейского царя Вавилона, который увидел таинственные письмена Бога, где говорилось, что в его судьбе все уже «исчислено, взвешено, разделено». «Валтасар» стал последней книгой Славомира Мрожека. 

Вернуться

Свежий номер журнала

Поиск по сайту