Не стало Юрия Любимова

06.10.2014

Не стало Юрия Любимова

В среду, 8 октября, на Донском кладбище Москвы, рядом с родителями и братом Давидом, похоронят Юрия Петровича Любимова, «последнего из могикан» советской театральной эпохи (советской, разумеется, не по эстетике, а по времени – он прожил с этой страной все, что ей было отпущено, и пережил ее). Влияние Любимова на отечественный, да и мировой театр, огромно: «ген» Таганки - поэтического, гражданского, площадного, метафорического театра – определил мышление нескольких театральных поколений.

«Как только Любимов покинул Таганку, этого театра не стало»

Любимов и любимовская Таганка — это не только часть жизни нашего театра, не только часть его истории, но и часть нашей жизни, жизни моего поколения. Для всех нас Таганка — это больше, чем театр. В самые глухие советские времена это было место, которое можно было назвать настоящим Островом свободы. Это было место, где люди собирались и чувствовали присутствие друг друга.

После сдавленного тяжкого воздуха вне Таганки — воздуха Москвы, страны — в стенах театра Любимова дышалось замечательно легко и свободно. Это был театр мощных поэтических образов. Театр, в котором мы по-настоящему чувствовали себя людьми. Театр, который умел собрать нас, объединить: в темноте зрительного зала мы каждый раз не только восхищались любимовской метафорой, его изумительным искусством театральной поэзии, но и чувствовали себя единым сообществом.

Конечно, это был театр политический, но он нес в себе гораздо больше, чем просто политику. Он нес в себе бунт, противостояние всему тому, что находилось за его стенами. И это был Любимов, все было заключено в нем. Он был человек смелый, дерзостный и вместе с тем — насквозь театральный. Он был человеком вахтанговской школы, и театр был для него не только политикой, но и волшебной игрой.

С его театром связана и моя личная история. Когда в 1971 году Юрий Петрович поставил «Гамлета», я был одним из первых, кто написал об этом великом, легендарном спектакле. И моя жизнь и профессия начались именно с этого «Гамлета». Было время, когда мы с Юрием Петровичем очень сблизились, и я гордился этой дружбой. Чувствовать близость этого великого, смелого и потрясающего человека было настоящим счастьем.

Конечно, времена Таганки прошли. Времена расцвета Любимова миновали. Но нас всегда в последние годы поражало, насколько этот старый и замечательно крепко сложенный, крепко сбитый человек сохранил в себе потрясающую энергию и дар театру и жизни. Его уход, как бы он ни был естественным в столь почтимом возрасте — 97 лет, для нас, для моего поколения и для истории театра России вообще, — очень серьезный удар.

Надо быть трезвым и признаться, что Таганка кончилась уже достаточно давно. Как только Любимов покинул Таганку, этого театра не стало. И никакие объявления о том, что традиции Таганки будут сохранять, ровно ничего не стоят. Без Любимова ее нет и быть не может.

Но театр вообще и театр российский бессмертен. На смену придут другие, они создадут театр совсем иной, не похожий на театр моей молодости. Но поколение сменяется, и ничего не сделаешь. Когда уходят великие люди, их уход безвозвратен, утрата невосполнима.

В конце «Трех сестер» Чехова Маша говорит: «Уходят наши». Вот действительно — уходят наши. И Любимов был одним из самых прекрасных наших.

Алексей Бартошевич, доктор искусствоведения

www.izvestia.ru

Юрий Любимов: великий артист и страшный грубиян

Юрий Любимов прожил долгую жизнь, и умер не от конкретной болезни, а просто потому, что человеческий организм, увы, не рассчитан на вечность, его ресурсы оказались исчерпаны. Но 97 лет интенсивной, яркой, боевой, активной жизни – это прекрасный итог. Юрий Любимов всегда был прежде всего человеком театра. В том смысле слова, который имеют в виду, когда говорят – "ну ты и артист!" То есть умеешь как-то так выступить, что все обращают внимание, запоминают, восхищаются и даже немного ошарашены.

Например, все знают, что во время спектаклей Таганки Любимов сидел в зале и мигал артистам фонариком – держал ритм. Но ведь это еще и очень эффектное зрелище – сидит в темном зале режиссер, фонарик мигает, артисты всматриваются в темную дыру партера, а оттуда им знак: я тут, я с вами, я все время вас вижу…

Про него говорили, что с ним трудно, и действительно, конфликт был постоянным спутником его жизни. Он ссорился с властями, с друзьями, с авторами и, что давалось болезненней всего, с артистами.

В своем театре Любимов всегда все сам контролировал, потому что он по природе – демиург. Ревнивый и беспощадный, как надлежит создателю, творение которого еще не до конца застыло, еще может развоплотиться – и сделает это, потечет и растает, если его не держать в ежовых рукавицах режиссерской формы. Сам он говорил: "За всю свою жизнь, поставив более ста спектаклей, я убедился, к сожалению, чем больше я даю воли господам-артистам, тем они быстрее разваливают спектакль. Форма держит спектакль, она заставляет актёра думать, как сыграть и ничего не забыть, потому что партитура роли очень сложная".

Любимов и сам был артистом. Хорошим. Анатолий Эфрос, один из лучших театральных режиссеров ХХ века, поставил с ним в 1973 году телеспектакль "Всего несколько слов в честь господина де Мольера". Посмотрев его, можно убедиться, как Любимов-артист был точен, выразителен, и послушен чужой режиссерской воле. Посмотрите, запись спектакля есть в интернете. И это не случайно, что на роль Мольера в этом спектакле о гибельной и неистребимой силе театрального искусства Эфрос позвал именно Любимова, того, кто, как и великий французский комедиограф, подчинил свою жизнь служению сцене, заплатив за свою славу высокую цену.

Удивительно, как перекликается эта роль с судьбой самого Любимова. Начиная с реплики ламповщика Бутона: "А вы, Мэтр, по профессии – великий артист, и грубиян по характеру"… и заканчивая словами Мадлен: "Ты страшный человек, Мольер". И его ответ – "Страсть охватила меня"…

Как Мольер ждал разрешения на постановку Тартюфа, так и Любимов ждал разрешения от властей на свои спектакли, и так же, как Мольер, не всегда дожидался. "Так смел и так велик!". Как и булгаковский Мольер, зависящий от милости короля, Любимов большую часть своей жизни зависел от идеологических запретов, искусно балансируя на грани между признанием и запрещением, почетом и падением. Как он играл, как превращал в балаган худсоветы, как вышучивал чиновников, и в то же время умело разжигал интерес к своим спектаклям. Он был великолепный, стихийный пиарщик. Когда на кафедре актерского мастерства Щукинского училища должны были принимать дипломный спектакль "Добрый человек из Сезуана", который впоследствии положил начало театру на Таганке, Любимов заранее распустил слух о том, что показ будет единственным, что спектакль закроют. Пришло столько народа, что снесли дверь в зал. Как он умел вовремя сделать правильный ход, эффектный жест – раз, и общее внимание приковано к его спектаклю, на сцене ли, в жизни ли. Его последнее публичное высказывание было совсем недавно – он тревожился о своем кабинете в театре на Таганке, и после этого все СМИ как по команде бросились обсуждать ремонт театра и состояние знаменитой мемориальной комнаты с надписями на стенах.

Смерть мгновенно переносит человека из реальности в область легенды, хотя как раз Юрий Любимов многие годы уже жил в этом пространстве мифов, накопленных за почти вековую свою жизнь.

Недавно ушедшая из жизни старейшая актриса театра Вахтангова Галина Коновалова так вспоминала о его молодых годах: "До Таганки у него была большая жизнь в Театре Вахтангова, где он вырос и состоялся. Он пришел из Второго МХАТа, Юра сразу получил все роли, со второго курса начал все играть, все девочки падали в обморок, а он разрешал себя любить. Был прекрасен, но при таком внешнем благополучии в нем что-то зрело. Зрел протест против «самодержавия» – то, чего мы не замечали до поры до времени. Он занимал все посты, был и завтруппой, и замхудрука, и секретарем комсомола, был вообще фигурой очень крупной. Помню, были перевыборы парторганизации (а партбюро имело большой вес), секретарь говорит, такой-то получил 100%, и сзади голос совершенно взбешенного человека: "Вранье, я голосовал против». Повернулись, стоит Любимов, выкатив глаза, – он все время был против чего-то, все время с чем-то боролся, я его называла "самосожженец".

Любимов сам признавался, что, бунтуя, сопротивляясь начальству, чувствовал азарт. "И даже удовольствие получал, когда дурака с ними валял… У многих моих спектаклей была такая судьба. Но были вещи, которые зарубали на корню. Я, например, хотел с Высоцким делать "Калигулу" — не разрешили. Начинал "Самоубийцу" Эрдмана репетировать — не разрешили. "Бесы" не разрешили. Они и "Хроники" Шекспира не хотели разрешать: "Нам надоели ваши вольные композиции, делайте каноническую пьесу". И тогда я заявил "Гамлета".

Как известно, "Гамлет" с Высоцким стал легендарным спектаклем.

Любимов всегда был неудобным человеком, он никогда не сомневался, он точно знал, что правильно, как надо и что делать. Поэтому был, конечно, тираном и диктатором. Его темперамент требовал ясного понимания и резких оценок. Коллеги вспоминали, что он левша был – не переученный, так левой рукой и ел, и работал. Эстетический левак, он терпеть не мог коммунистических вождей, как ранних, так и позднесоветских.

Когда в 1983 году его пригласили в Англию для постановки "Преступления и наказания", он так ярко высказался по поводу ситуации в СССР в многочисленных интервью, что в политических верхах решили с ним больше не церемониться. В марте 1984 года Любимова освобождают от должности художественного руководителя Театра на Таганке, в июле указом Президиума Верховного Совета СССР лишают советского гражданства. Его имя снимают со всех афиш Театра на Таганке и запрещают любое печатное или общественное упоминание о нём.

Через шесть лет, в 1988 году Любимов вернулся на родину, получил обратно паспорт, театр, имя на афише, но что-то уже безвозвратно оказалось утрачено, начались конфликты с труппой, затем произошел раздел Таганки, и в конце концов Любимов ушел из театра.

Но хотя как режиссер он прожил еще богатую событиями жизнь, имя Любимова навсегда останется связано с именем Таганки, театра, родившегося от его гения. Необычного, яркого, странного, необъяснимого.

Впрочем, вот как писал о феномене Любимова его соратник, актер Таганки Вениамин Смехов: "Про чудеса театра Любимова я могу рассказать свою историю, дать внутреннее объяснение этого чуда. Любимов сам по себе — необразованный режиссер. Он из актёров — сладких, симпатичных, более-менее успешных, среднего таланта. Любимов не образован в области живописи, изобразительного искусства — всё нахватано на уровне интуиции. Он не музыкальный человек, нет слуха. В области литературы тоже скорее нахватанный, чем начитанный. В поэзии наивен: по Любимову, читать стихи надо по знакам препинания — ему так кто-то сказал. Вот составные. А дальше начинается магия. Он собирает спектакль, слышит всех, превращает сделанное кем-то в нечто другое… Потом вдруг мы въезжаем в период, когда он никого не слушает, а начинает освещать, редактировать, резать, собирать, сочинять, перестраивать и фиксировать. Дальше — генеральная репетиция. Ему кажется, что это провал, а приходят зрители — триумф. Фантастика. Почти все неправильно. Но это — магия!"

И мне кажется, Смехов нашел верные слова, это действительно магия, магия театра, необъяснимая и нерациональная область чувств и интуиции.

Теперь Любимов навеки перешел в историю, сюжет его жизни получил свое завершение. И для его эпилога, кажется, нет ничего уместней, чем эпиграф той самой пьесы Булгакова о Мольере "Кабала святош", в которой Любимов сыграл роль великого драматурга: "Для его славы уже ничего не нужно. Но он нужен для нашей славы".

Алена Солнцева, театральный критик

РИА Новости

Памяти Юрия Любимова

Его величие не требует доказательств. Среди немногих Любимов был первым. С его уходом, можно теперь твердо сказать: материк под названием «советский театр» ушел под воду.

Самое дорогое высказывание Любимова такое: «Поймите, – говорил он, – я не делал политического театра, это власть, конфликтовавшая со мной, сделала меня политическим художником. Я делал эстетический театр. Мне навязали борьбу с режимом». И это правда: он один, пришедший в режиссуру поздно, успешный артист, с благополучным прошлым (ансамбль НКВД), вычерчивает зигзаг в истории русского театра. Идет наперекор системе, возвращает русский театр в 1920-е: на площадь, в строго организованную массовку, в гражданственность, в нелирическую, неэлегическую поэтическую стихию, в буйство цвета, отделенного от предмета, вспоминает удушенную сталинизмом формалистическую традицию Мейерхольда, Таирова, Вахтангова.

Выживание стало главной темой Театра на Таганке. Это тема звучала везде – в деревенской прозе, «Деревянных конях» и «Живом», в «Гамлете» и «Добром человеке», «Матери» и «Пугачеве». Жить вопреки обстоятельствам. Жить, когда за тобой охотится роковой занавес, сметающий людей с тарелки истории как крошки. Жить, когда тебя, обнаженного по пояс, душат цепями и обкладывают плахами с топорами. Жить и быть готовым к подвигу, когда серый строй солдат в шинелях оттесняет тебя к заднику. Театр на Таганке утверждал «правильный» коммунизм, коммунизм вечной, нескончаемой борьбы, а не оппортунизма. Коммунизм человеческой твердости и суровой правды. Более небуржуазного, нефилистерского театра в истории искусства России трудно даже и сыскать.

Левый поворот Таганки укрупнил русский театр, нарастил его объем, создал конфликт, «вольтову дугу» внутри самого себя, от которого стали отталкиваться другие художники. Вместе с Давидом Боровским они создали выдающийся формалистический театр: театр самозначащей декорации, которая превращалась в причудливый иероглиф, формулу, театр актера-трибуна и театр предмета – борона в «Конях», цепи и плаха в «Пугачеве» (спектакль оформял Борис Бланк), окровавленная дверь в «Преступлении», борт грузовика в «Зорях», занавес в «Гамлете», березки в «Живом», лифт в «Доме на набережной» – были точно такими же арт-объектами, артефактами, как текст или артист на сцене.

Трагедия с труппой, которая случилась в финале биографии Любимова, только укрупняет его личность: он жил страстно, мучительно, мучая себя и других, и ушел одиноким, непонятым художником, изганным собственной труппой, теми, кого сам же и создал.

До конца жизни ставил спектакли. «Бесы» для вахтанговской труппы были его последней работой в драматическом театре сегодня и работой очень значительной – собственно, единственной в русском театре, где отчетливо и художественно полноценно зазвучала, как ни странно, антилиберальная консервативная нота, нота оторопи. Можно было лично не соглашаться с таким мышлением, но вызывала уважение эстетическая и идеологическая убедительность высказывания мастера. Любимов всегда убеждал, у него были крупные эстетические аргументы.

Театральный критик Ольга Галахова свою статью о Любимове назвала «отец хора». Это очень важная характеристика. Тем более, если под хором подразумевать весь русский театр сегодня. Любимов – не просто режиссер, он организатор театрального пространства. От Таганки идут множественные ветви в разные стороны. Любимов – «питомник» театрального эксперимента, его вечноживые корни, расползающиеся по территории российского театра. Отец хора. Могучая крестьянская натура. Человек-ровесник советского государства, перенесший на своем горбу все коленца отчечественной истории.

В 13 лет меня мама привела на спектакль «Преступление и наказание», в нем, разумеется, уже не играл Высоцкий, но спектакль был все еще силен. Выйдя с этого спектакля, я уже знал, что стану заниматься театром. Такие истории о себе могут рассказать сегодня тысячи тех, кто сегодня работает в театре. Любимов умел вдохновлять, заряжать на годы. Спасибо, Юрий Петрович, покойтесь с миром. Вы заслужили покой.

Павел Руднев, театральный критик

www.teatral-online.ru

Пришло бессмертие

Ушел из жизни легендарный режиссер, основатель Театра на Таганке Юрий Петрович Любимов. Он успел получить цветы и поздравления с 97-летием, успел вознегодовать и расстроиться, что на его просьбу о создании мемориальной зоны вокруг его режиссерского кабинета на Таганке не последовало отклика. Через день его увезли в Боткинскую больницу с диагнозом «острая сердечная недостаточность»…

В сухие сообщения новостных агентств «скончался Юрий Петрович Любимов» вчитываешься так, как будто тебе сообщают не о смерти старого человека, но об исчезновении Джомолунгмы.

Полвека Юрий Любимов был Джомолунгмой нашего театра.

Бывают люди, которые идут по жизни, как по паркету. Описывая их линию судьбы, биограф то и дело используют союз «благодаря»: благодаря семейным связям или расположению звезд, благодаря удачному стечению обстоятельств… Юрий Любимов шел по жизни всегда «вопреки» предложенным обстоятельствам.

Внук раскулаченного деда, сын посаженного крестьянина-отца, Любимов сумел стать фаворитом новой власти: семь лет прослужил в ансамбле песни и пляски в НКВД. Рослый, ладный, со жгучими цыганскими глазами, он на сцене Театра Вахтангова играл роли героев-любовников и «наших хороших парней» вроде Олега Кошевого из «Молодой гвардии». Лауреат Сталинских премий, женатый на Людмиле Целиковской, главной иконе советского кинематографа, он в 46 лет сумел начать новую страницу жизни, как с чистого листа.

В возрасте, когда собирают дивиденды с нажитого капитала, Юрий Любимов со своими студентами из Вахтанговского училища показал «Добрый человек из Сезуана» – спектакль, который начал новый отсчет послесталинской театральной истории.

Созданный им Театр на Таганке был не просто политическим театром в тоталитарной стране. Он был местом, где зрители дышали ворованным воздухом свободы. Как вспоминал Жванецкий, это было время, когда тот или иной спектакль «Таганки» было «нельзя не смотреть»: «10 дней, которые потрясли мир» и «Послушайте», «Деревянные кони» и «А зори здесь тихие...», «Гамлет» и «Обмен»… Юрий Любимов собирает поразительную актерскую команду и находит союзника и единомышленника – лучшего театрального художника второй половины ХХ века Давида Боровского.

«Таганка» становится островом свободы в море советского официоза. И «погреться» на ее огонек приходят артисты, художники, писатели, поэты, ученые, космонавты и люди всех профессий и сословий...

Сдача каждого спектакля напоминает сражение. Годами страна наблюдает, как один отдельно взятый художник борется с государственной громадой. Когда после интервью английской газете «Таймс» Любимов был уволен из театра и исключен из партии, казалось, история пришла к логическому финалу. Диссидент-одиночка навсегда останется за «железным занавесом», вычеркнутый из нашей культуры. Но прирожденный победитель, Любимов вернулся «со щитом».

Он вернулся в страну, неузнаваемо изменившуюся, где ему предстояло пройти через разделение театра, расставание с учениками, равнодушие общества. Ему пришлось начать жизнь еще раз заново: собрать новых актеров, сформировать новую репертуарную афишу, создать, по сути, новую «Таганку».

Он будет ставить Кафку и Пушкина, Грибоедова и Софокла, обэриутов и своего друга Тонино Гуэрру. Он будет строить театр, абсолютно непохожий на свой легендарный портрет. И только режиссерский фонарик в зрительном зале оставался неизменным. С благоговением и страхом разглядывая его импозантную седоголовую фигуру, каждый, кто вырос на его спектаклях (а в этом числе вся театральная Россия), понимал, что видит перед собой человека, чья жизнь уже вместила несколько эпох.

В то время ему предложили стать участником-номинантом «Золотой маски», и Юрий Любимов отказался с чеканным достоинством: не осталось наград, которые я хотел бы получить, и соперников, с которыми мне было бы интересно конкурировать.

Но в России редки благостные концы а-ля олимпийская старость Гете.

Накануне своего 94-летия Мастеру снова пришлось уйти из созданного им театра. 6 июля 2011 года Департамент культуры Москвы сообщил об освобождении Любимова от должности художественного руководителя и директора Театра на Таганке по собственному желанию. Главный режиссер покинул Театр на Таганке 16 июля, не попрощавшись с актерами, и больше порога своего театра Мастер не переступал.

Он успеет поставить «Бесы» и «Князя Игоря», и об этих постановках будут спорить с такой яростью, как будто речь идет о незнакомом молодом даровании, а не о давнем небожителе театрального Олимпа.

Вопреки распространенной поговорке можно сказать: «Если бы Юрия Петровича Любимова не было в нашей культуре, выдумать его бы не удалось!» Никакому человеческому воображению не под силу было бы сочинить ни крутые повороты его судьбы, ни эту крепость натуры, ни упорство характера, которое позволило ему пройти по жизни, как ледокол, взрывая, казалось бы, непроходимые торосы обстоятельств.

Может, поэтому известие о его кончине породило что-то похожее на обморочную оторопь, описанную Булгаковым: «Тоска осталась необъясненной, ибо не могла же ее объяснить мелькнувшая, как молния, и тут же погасшая какая-то короткая другая мысль: «Бессмертие... пришло бессмертие...»

Ольга Егошина, театральный критик

Режиссер Кама Гинкас:

– Это огромная потеря для мирового театра. Для русского театра это потеря абсолютно невосполнимая. Наш театр, наш великий и уникальный русский драматический театр последних 50 лет держался на четырех китах. На четырех неопровержимых авторитетах: Товстоногов, Эфрос, Ефремов и Любимов. После ухода первых трех наше театральное здание сильно накренилось. Юрий Петрович, несгибаемый Юрий Петрович, уже был не в силах сопротивляться всему тому, что нахлынуло. А власти могли бы потерпеть несколько лет и не устраивать в его доме, доме Любимова, так называемый юбилей без него. Вспоминаются слова стихотворения: «Как нас чествуют и как нас жалуют! Нету их. И все разрешено».

Писатель Евгений Попов:

– Я надеялся на чудо. Надеялся, что он доживет до ста лет, как его сверстник и друг Тонино Гуэрра. Я знал, что он болеет, но вот недавно он отмечал день рождения в очень узком кругу. Там был Боря Мессерер, композитор Владимир Мартынов, верная жена Юрия Петровича – Каталина… Вроде бы хорошо себя чувствовал, как вдруг вчера это известие и сегодня этот кошмар. Еще один великий человек ушел из жизни. Они уходят один за одним – то Ахмадулина, то Аксенов… А на нашем пространстве не возникает таких же великих фигур взамен. Юрий Петрович прожил такую фантастическую жизнь. Он родился еще до Октябрьской революции, за несколько месяцев до нее. И вся его деятельность, общественная и театральная, направлена была на то, чтобы Россия окончательно не сошла с ума. Если бы не было таких людей, как Любимов, степень одичания была бы еще больше. И в те времена, еще брежневские, я всегда знал, что есть такое место – Театр на Таганке, другое измерение жизни. Я приходил туда, садился в кресло, гас свет – и я оказывался в другом мире. Мне нравилось все. То, что я был знаком с Юрием Петровичем – счастье моей жизни.

О Юрии Петровиче можно говорить очень много. Он обладал потрясающим умом, потрясающей памятью, он помнил все, он был остроумен и он – совершеннейшее дитя XX века и настоящий русский человек. Он ведь был человеком из довольно простой семьи, родом из Ярославля. Весь советский каток «прокатился» по его семье: и раскулачивание, и аресты…

Кроме того, Любимов был очень популярен как актер и даже играл в театре КГБ, который курировал лично товарищ Берия. Вспоминаются его замечательные ответы, когда Любимову запрещали играть очередной спектакль, то он этим надсмотрщикам говорил: «Так, идеологии меня учить не надо. Я сам у Берии в ансамбле песни и пляски служил». Или его знаменитый ответ, когда громили наш альманах «Метрополь», обзванивали знаменитых режиссеров и художников и советовали не идти на вернисаж. Любимов, когда ему позвонили из МГК КПСС, сказал: «Я вообще-то туда не собирался идти, но раз вы мне позвонили, то я обязательно пойду». Вечная память. Горе.

Евгения Александрова

www.newizv.ru

Фото: В. Плотникова и А. Стернина

Вернуться

Свежий номер журнала

Поиск по сайту